?

Log in

No account? Create an account
вышла статья - Блог Сергея Оробия [entries|archive|friends|userinfo]
konets_tsitati

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

вышла статья [Nov. 13th, 2014|09:03 pm]
konets_tsitati
[Tags|, , , , ]

О новом социальном романе начала второго десятилетия // Вестник ТвГУ, серия «Филология». 2014. № 3. С. 344-347.

Роман – жанр, более всего нуждающийся в конкретном рассмотрении: сложно представить абстрактный «роман», безликую «романность». В то же время проще всего увязать вечно изменчивый жанр со столь же изменчивой, непостоянной повседневностью. Зададимся вопросом: насколько же современный русский роман связан c современностью par excellent?

В конце 2000-х сложилось представление о том, что «сегодня» востребована именно актуальная, социальная проза – новый формат осмысления «реальности, данной нам в ощущениях». Учреждённая Ириной Прохоровой в 2009 г. премия «НОС» недаром расшифровывается и как «новая литературность», и как «новая социальность». Главной книгой 2000-х по версии «Нацбеста» стал «роман в рассказах» Захара Прилепина «Грех» (2008). К концу 2000-х активизировался Дмитрий Быков, совмещающий в своём лице талант журналиста и талант прозаика (а также поэта, эссеиста, биографа и пр.). Протестные события 2011-2012 гг. породили сразу несколько остросоциальных, иногда памфлетных романов, от «Бэтмана Аполло» Пелевина до «Красного света» Кантора – своего рода «болотный текст» русской литературы [3].

Словом, сегодня литература если не становится фактом общественной жизни, то активно с ней корреспондирует. Образы известных «социальщиков» Эдуарда Лимонова, Захара Прилепина, Сергея Шаргунова неполны без учёта их политической позиции (первый и второй связаны с национал-большевиками, третий – с партией «Справедливая Россия»). На обложках книг Андрея Рубанова уточняется, что писатель отбывал тюремный срок по той же статье, что и опальный олигарх Михаил Ходорковский. Заглавный образ быковского романа «Списанные» непонятен вне социально-культурного контекста «нулевых» с их крепнущей «стабильностью» и растущей конспирологической боязнью масс. Опережая нападки на «злободневность» и «журнализм» романа (которые, в самом деле, последовали), Быков предупредительно заметил в предисловии: «Писать про то, что есть, трудней, чем про то, что было или будет и чего никто не видел. Упрек в журнализме – самое легкое последствие. Но если не работать с реальностью, она такой и останется» [1: 5].

Итак, сегодняшняя литература вновь чувствует себя голосом социальности. Здесь будто бы нет ничего сенсационного: так было с ней и в 1840-е, когда «натуральная школа» высмеивала романтические иллюзии, и после поджогов Апраксина двора, когда Чернышевский писал «Что делать?», а Лесков – «Некуда», и после революции 1905-го года, когда Горький писал «Мать». Неудивительно, что и нынешняя словесность, пройдя искус тотального постмодернистского самоцитирования, возжаждала чистой референтности. Играя ту же роль, что и физиологический очерк в 1840-е, социальный роман 2000-х берёт действительность без метафизической нагрузки – как она сама себя демонстрирует. Разница же в том, что литература 1840-х создавалась в глухое николаевское время, изобреталась «из ничего», а современный роман разбирается с богатейшим материалом «ельцинского» и «путинского» периодов.

Однако новая социальная проза не столь проста и протокольна, как иногда представляют. Корни её – насквозь литературны, порой до самопародийности. Если Прилепина торжественно сравнивают с Максимом Горьким (общая модель: «бывалый человек, познавший разные стороны жизни, одарённый и духовно, и физически»), то в лице Сенчина в России, по мнению критика, народился особый «тип литератора – откровенный, почти не маскирующийся Смердяков» (Александр Агеев). Трудно сказать, оскорбление или похвала содержится в этой реплике. Смердяков ведь не менее идеен, чем Раскольников, он тоже убивает, чтобы «мысль разрешить», пусть и чужую, подсказанную. Набоков высмеивал Чернышевского за оторванность от жизни, но «Что делать?» стал моделью поведения для целого поколения. Так и современные «социальные» писатели не только позволяют читателям узнать самих себя в качестве героев, но и моделируют их, читателей, поведение.

Хорошая «смердяковская» аналогия обнаруживается у близкого Сенчину по литературному лагерю Андрея Рубанова, в небольшой зарисовке под названием «О прозе и незаконном ношении оружия» (входит в сборник рассказов «Тоже Родина», 2011). Описание одного эпизода из «деловой карьеры» в «лихие 90-е» («разборка» с «крышей», в ходе которой героя чуть не «замели» за «палёный» «ствол») предваряется «высоким» рассуждением о свойствах прозы, которая, по мнению Рубанова, столь же «великое знание», как «Философия, Драматургия, Магия». Приведём эту миниатюру с небольшими сокращениями:

«На железнодорожном перегоне «Чухлинка» – «Новогиреево» из окна вагона можно увидеть стену некоего пакгауза. Огромные, в человеческий рост, кривые буквы гласят:
«НЕ ССЫ, Я ТАКОЕ ЖЕ ЧМО, КАК И ТЫ»
Первоклассная проза. Неоднократно наблюдая надпись, я думаю, что сам дух Венечки Ерофеева явился из небытия, чтобы начертать такое.
Кто-то же носил в голове эти слова. До тех пор носил, пока не запросились они наружу.
Не мешай, и проза сама себя напишет. <…>
Проза велит не доверять поэзии. Поэты – рабы рифмы, они слишком живописны и все время говорят о прекрасном. А проза говорит об уродливом. Просто потому, что никто, кроме нее, не скажет об уродливом. <…>
В любой гармонии проза ищет какофонию и защищает её.
<…> Кто-то должен говорить о смертях, болезнях, о пограничных состояниях, о безумии, низости, подлости, о голоде, холоде, отчаянии, агонии, глупости, косности, лени, бездушии, неблагодарности, зависти, жадности, наивности, лицемерии, ханжестве, лживости, коварстве, тщеславии – обо всем, чем бог снабдил человека, чтоб тот, не дай бог, не стал богом.
Один человек делал прозу. Он собрал вокруг себя учеников и предложил кидать яйца в уважаемых и известных людей. Общество окатило прозаика презрением. Подумаешь, кинуть яйцо. Одно из таковых яиц попало в крупного деятеля культуры – кстати, блестящего драматурга – и тот, обратившись в зверя, бил поверженного, пойманного охраною обидчика ногой по голове. Другое яйцо попало в известного деятеля спорта, и тот, потеряв достоинство, визжал, как глупая баба. В обоих случаях маски были сорваны. Это и есть проза» [5].

На месте гипотетического Смердякова здесь не меньший маргинальный авторитет – сам Веничка Ерофеев, алкоголик с душой мудреца. Вообще, эта блестящая зарисовка (даже с купюрами) – пример удачного риторического построения. Она обращена к двум стилистическим регистрам, которые, модулируя один в другой, убедительно развёртывают мысль автора. Общехудожественный формат, конечно, романтический («дух Венички Ерофеева», «слова запросились наружу», «проза сама себя напишет»), но узнаваемые штампы для того и нужны, чтобы убедительнее подтвердить «правду жизни» (надпись на гараже; вспомним лирического героя Мояковского, обучавшегося азбуке с вывесок) – а заодно и решить сугубо (мета)литературные задачи. Предъявление претензий к смежному роду искусства («поэты – рабы рифмы») позволяет «развязать себе руки» в разговоре о прозе и подвести к главному: «В любой гармонии проза ищет какофонию и защищает её». Обратим внимание: если стихи пишут, то прозу – «делают». Порой – буквально: в образе человека, предложившего своим ученикам швырять яйца в известных людей, без труда узнаётся Эдуард Лимонов – писатель, в последние годы безапелляционно поставивший «слово» на службу «делу».

Вывод Рубанова, кажется, недвусмыслен: проза – больше самой себя, поскольку она есть вызов, в первую очередь – сегодняшнему дню. Такое заявление – не просто культурный жест, здесь у писателя находятся авторитетные предшественники. Рубанов недаром автор одной из статей о Варламе Шаламове, в которой сказано, в частности, следующее: «Шаламову отвратительна «изящная словесность», красота ради красоты – всё должно работать на результат и только на результат. Содержание не определяет форму – содержание и форма есть одно и то же. Шаламов отрицает тип «писателя-туриста», квалифицированного стороннего наблюдателя (в пример он приводит Хемингуэя), изображающего события так, чтобы они были понятны и интересны «широкому читателю». По Шаламову, писатель обязан погрузиться в толщу жизни, чтобы испытать те же чувства, что и его герои; именно трансляция истинного чувства есть задача писателя» [4].

Именно такой писатель сегодня востребован, найден, награждён и выдвинут на первый план. Это Захар Прилепин, по версии «Нацбеста» ставший главным автором прошедшего десятилетия. Нельзя обойти вниманием его книгу «Грех» – книгу, парадоксальную как в плане поэтики, так и в плане литературного проектирования.

Жанр «Греха» – «роман в рассказах» – и избыточен, и обоснован одновременно. Каждый рассказ (всего их 20) – эпизод из бытовой, повседневной, засасывающей жизни 90-х, плавно перетекающих в «нулевые». Герой всякий раз меняет занятия (роет могилы, грузит хлеб, стреляет из гранатомета, работает вышибалой в провинциальном кабаке…), но остаётся одним и тем же, из рассказа в рассказ именуясь «Захаром». Если иметь в виду, что «Захар» «Прилепин» – псевдоним Евгения Прилепина, то налицо двойная литературная проекция, отождествление автора и героя. Если иметь в виду, что дебютный прилепинский Санькя был героем «с биографией», но без какой-либо психологической динамики, то налицо и усложнение повествовательной техники: писатель отказывается от линейного квеста и переходит к стереоскопическому отражению реальности, собиранию времени и «героя-нашего-времени» из разрозненных осколков-рассказов. Упоминание лермонтовского бренда неслучайно: одноименный роман 1840 года написан ровно таким же образом (вообще, сегодня «роман в рассказах» будто обретает вторую жизнь: достаточно вспомнить, что к аналогичной форме неоднократно прибегал Виктор Пелевин – в «ДПП (нн)» и «Прощальных песнях политических пигмеев Пиндостана»).

Как заметил Лев Данилкин, Прилепин сегодня «находится в редкой для литератора стадии между героем рок-н-ролла и канонизацией» [2]. Можно предположить, что писатель оценён «Нацбестом» не столько за «художественный эксперимент» и даже не столько за «нового героя», сколько за собственное писательское амплуа, которое, в конце концов, оказалось талантливее (и последовательнее) самой прилепинской прозы. Как вопрошал Лев Данилкин, «в конце концов, теперь, в 2011-м, когда ясно, что именно ЗП сделал самую впечатляющую литературную карьеру за десятилетие <…>; когда он написал, наконец, роман, в котором рассчитался за все выданные ему авансы [речь о романе «Чёрная обезьяна» - С.О.], – и теперь уже никто не имеет права называть его всего лишь «перспективным»; когда люди, кажется, в целом согласились, что литература – это нечто большее, чем «лучшие слова в лучшем порядке»; раз так – вы по-прежнему удивляетесь, как можно получить «Супернацбест» всего лишь за «Грех»?» [2].

Возможно, не стоит доверять критике всецело – она ведь всегда стремится экспроприировать текст, дать ему поспешную, но исчерпывающую характеристику. Речь о другом: насколько долговечным окажется социальный роман «нулевых»? Социальности от литературы требовали ещё Писарев и Сартр, боясь, что иначе словесность, будучи чистым вымыслом, окончательно оторвётся от реальности. Однако опуская литературу до буквальной, утилитарной трактовки, «писаревщина», как мы помним, низводила её до уровня товара – и именно такой товар оказывался, в конечном счёте, скоропортящимся, «литературой второй свежести» [6].

Список литературы:
1. Быков Д.Л. Списанные. /Д. Л.Быков. – М.: ПрозаиК. 2008. – 352 с.
2. Данилкин Л.А. За что Захару Прилепину дали «Супернацбест»? // Афиша. 30.05.2011. / Л.А.Данилкин. – Режим доступа: http://www.afisha.ru/article/9435/. – Дата обращения: 26/11/2013. – Загл. с экрана.
3. Оробий С.П. «Болотный текст» русской литературы. / С.П.Оробий. // Homo Legens. – 2013. – № 3. – С. 122-127.
4. Рубанов А.В. Варлам Шаламов как зеркало русского капитализма /А.В.Рубанов. // Литературная матрица. Учебник, написанный писателями: Сборник. В 2 т. Т. 2. – СПб.: Лимбус Пресс, 2010. – С. 723-740.
5. Рубанов А.В. Тоже родина. / А.В.Рубанов. – Режим доступа: http://lib.rus.ec/b/382008. – Дата обращения: 26/11/2013. – Загл. с экрана.
6. Смирнов И.П.: Литература второй свежести. / И.П.Смирнов. // Смирнов И.П. Философия на каждый день. – СПб.: Прагматика культуры, 2003. – С. 51-60

P.S. Статья написана еще год назад – но за прошедшее время описанная тенденция стала лишь очевиднее: в 2014-м Прилепин номинируется на «Большую книгу» именно «за убедительное продолжение традиции русского социально-исторического романа».
LinkReply

Comments:
[User Picture]From: bardina354
2014-11-22 05:59 pm (UTC)
Спасибо, отличная статья. У меня появилось новое увлечение - искать представителей "болотных текстов". А ещё увлекательнее отслеживать признаки крымско-донбасских текстов, которые уже кое-где проросли.

Edited at 2014-11-22 05:59 pm (UTC)
(Reply) (Thread)